Несколько лет инвесторы доказывали в арбитражных судах, что вложения в строительство краснодарского торгово-офисного центра на улице Новороссийской, 102/7, действительно существовали. Инвесторы, заключившие договоры, поставляли материалы и оборудование для строительства здания, выполняли работы, вносили денежные средства в счет оплаты. Взамен они должны были получить помещения после завершения строительства.
Когда застройщика — ООО «Алюминий-Альянс» — признали банкротом, право на будущие помещения превратилось для инвесторов в денежное требование к организации. И его еще требовалось доказать.
Инвесторы в Арбитражном суде Краснодарского края и последующих инстанциях доказывали реальность договоров, выполнение обязательств по оплате и наличие финансовой возможности для их заключения. В итоге требования части инвесторов — физических и юридических лиц — были признаны судами.
А затем произошло то, чего они не ожидали: основной актив банкрота — практически достроенный бизнес-центр на улице Новороссийской, 102/7,— был обращен в доход государства в рамках совсем другого дела. Дела о коррупции.
Откуда появилось 2,2 миллиона долларов
Двадцать седьмого февраля 2026 года Ленинский районный суд Краснодара удовлетворил иск прокурора города, поданный в интересах Российской Федерации к бывшему судье Игорю Николайчуку и большой группе физических и юридических лиц.
Суд согласился с позицией прокуратуры о том, что Николайчук, занимая должности в судебной системе, получал доход от коммерческой деятельности через доверенных и подконтрольных лиц.
Одним из ключевых таких лиц суд признал Евгения Бондаренко.
По версии прокуратуры, через него Николайчук направил на строительство торгово-офисного центра не менее 2,2 миллиона долларов США. В дальнейшем возникшее денежное требование к ООО «Алюминий-Альянс» переходило от Бондаренко к другим лицам. Суд счел эту цепочку частью механизма сокрытия и преобразования имущества коррупционного происхождения.
В результате с Игоря Николайчука, Евгения Бондаренко, Риммы Мартиросян, Романа Сугасяна и Вигена Саркисяна суд постановил солидарно взыскать эквивалент 2,2 миллиона долларов США.
Но этим решение не ограничилось.
В доход Российской Федерации было обращено 9041/10000 доли в праве на объект незавершенного строительства площадью более двадцати пяти тысяч квадратных метров, зарегистрированные за ООО «Алюминий-Альянс», а также земельный участок под зданием. Оставшиеся 959/10000 доли объекта также были обращены государству по тому же решению.
Фактически государству перешел весь объект. При этом кадастровая стоимость доли ООО «Алюминий-Альянс» составляла около 722,7 миллиона рублей.
«Мы вообще друг друга не знали»
Именно здесь начинается история людей, которые не фигурируют в описанной прокуратурой коррупционной цепочке. Инвесторы бизнес-центра не представляли собой какую-либо единую группу.
— У нас не было никаких собраний участников или инвесторов. Мы друг о друге узнали в момент, когда организацию объявили банкротом,— говорят заявители.
Кто-то вкладывал деньги, кто-то поставлял материалы, кто-то выполнял работы. После начала банкротства каждый отдельно подтверждал свои требования в арбитражном суде.
Сейчас в реестре кредиторов ООО «Алюминий-Альянс» числится более сорока участников. Судебными актами подтверждены их требования на сумму более миллиарда рублей. При рассмотрении таких требований арбитражные суды исследовали фактическое исполнение договоров и финансовую возможность участников.
Требование есть. Имущества больше нет
Здесь возникает юридический парадокс. Поскольку речь идет о нежилом коммерческом здании, инвесторы вошли в банкротство не как дольщики с правом на конкретное помещение, а как денежные кредиторы. Но возможность получить эти деньги зависит от конкурсной массы банкрота.
А главным имуществом ООО «Алюминий-Альянс» как раз и являлся строящийся бизнес-центр.
— Мы кредиторы, мы включены в реестр. Наши права возникли потому, что мы вкладывались в строительство этого здания. А конкурсная масса — это имущество должника, из которого наши требования, признанные судом, должны удовлетворяться. В конкурсной массе только это здание,— отмечают заявители.
Иными словами, формально у кредиторов судебно признанные требования сохранились. Но объект, за счет реализации которого эти требования могли быть удовлетворены, перешел государству.
«Хотя бы услышьте нас»
Кредиторы считают особенно существенным другое обстоятельство: их не привлекли к рассмотрению антикоррупционного иска. По их словам, еще в первой инстанции они просили привлечь инвесторов хотя бы третьими лицами, чтобы они могли изложить свою позицию, чтобы их вообще услышали. Но суд отказал. После вынесения решения инвесторы попытались обжаловать его как лица, не привлеченные к участию в деле, но полагающие, что судебный акт принят об их правах. Апелляционная жалоба была оставлена без рассмотрения.
Теперь заявители пытаются доказать в кассации очевидный для них тезис: если из конкурсной массы изымается имущество, за счет которого должно исполняться подтвержденное судом требование кредитора, трудно утверждать, что права этого кредитора решением никак не затронуты.
А была ли сделка?
Есть в деле и еще одна принципиальная коллизия. Арбитражные суды в рамках банкротства проверяли договоры инвесторов и признавали соответствующие требования обоснованными.
Ленинский районный суд, рассматривая антикоррупционный иск, дал этим отношениям иную оценку. Он пришел к выводу, что договоры, по сути, должны рассматриваться как договоры об участии в долевом строительстве, которые подлежали государственной регистрации. Отсутствие регистрации суд оценил как сознательное уклонение от предусмотренной законом формы сделки.
На этом основании инвесторов фактически исключили из числа тех добросовестных третьих лиц, чьи интересы требуют самостоятельной защиты.
Кассаторы считают такую квалификацию ошибочной. Они указывают, что речь идет о коммерческом нежилом объекте, и договоры о финансировании строительства такого имущества, согласно позиции высших судов, квалифицируются как договоры о купле-продаже будущей вещи. Именно так отношения оценивались в арбитражном процессе.
Возникает вопрос: может ли вывод о недобросовестности инвестора основываться лишь на иной правовой квалификации договора, если его реальность, исполнение и источник вложенных средств ранее уже исследовались судом?
Почему забирают все
Заявители не спорят с самим принципом обращения в доход государства коррупционного имущества. И в этом смысле их позиция существенно отличается от позиции самого бывшего судьи или лиц, которых суд признал аффилированными с ним.
Спор идет о другом: каковы пределы такого изъятия, если объект создавался из средств разного происхождения?
В деле доказанным коррупционным вложением названо 2,2 миллиона долларов США.
Представители кредиторов утверждают, что строительство финансировалось значительно шире: за счет денег, материалов и работ множества независимых инвесторов. Само здание при этом оценивается более чем в один миллиард рублей.
Если человек купил на коррупционные деньги только часть имущества, а остальные части приобрели другие люди, которые его не знали и никак ему не способствовали, почему должны забирать всё?
Кассаторы ссылаются на постановление Конституционного суда Российской Федерации №49-П от 31 октября 2024 года. В нем Конституционный суд России указал, что при обращении имущества в доход государства по антикоррупционным основаниям должны обеспечиваться права добросовестных третьих лиц, которые сами не участвовали в коррупционных злоупотреблениях, даже если состояли в имущественных отношениях с человеком или компанией, оказавшимися внутри соответствующей схемы.
Что стоит за банкротством
Отдельный блок кассационной жалобы посвящен подсудности.
ООО «Алюминий-Альянс» признано банкротом в 2022 году, а спорный объект включен в конкурсную массу.
Заявители считают, что вопрос о судьбе такого имущества должен был разрешаться с учетом специального порядка банкротства, то есть в арбитражном суде.
Инвесторы предлагают и свою правовую модель: включение государства в реестр кредиторов на денежное требование в размере эквивалентном 2,2 миллиона долларов США, принадлежащее Бондаренко и его правопреемникам, и участие в распределении конкурсной массы вместе с остальными кредиторами. Тем более что в доход государства данные денежные средства уже взысканы по решению Ленинского районного суда города Краснодара, вступившему в законную силу.
Это пока позиция стороны, а не установленный судом обязательный порядок. Но сам вопрос о конкуренции двух механизмов — антикоррупционного взыскания и банкротства, очевидно, требует разрешения.
В кассационной жалобе указывается, что специальный режим конкурсной массы предназначен именно для того, чтобы судьба имущества банкрота решалась единообразно и не создавалось преимущества одним требованиям перед другими.
Борьба с коррупцией против борьбы за права?
Само по себе суровое антикоррупционное законодательство едва ли можно считать проблемой. Если должностное лицо использовало власть для незаконного обогащения, то сокрытие имущества через родственников, знакомых или компании не должно превращаться в гарантированный способ сохранить активы. Но эффективность борьбы с коррупцией измеряется не количеством конфискованного. Она измеряется еще и тем, насколько точно государство умеет отделять незаконно приобретенное от того, что принадлежит лицам, не участвовавшим в нарушении закона.
История бизнес-центра на Новороссийской ставит перед судом сразу несколько таких вопросов.
Почему кредиторы, чьи требования были признаны арбитражными судами, не получили возможности участвовать в процессе, в котором решалась судьба основного имущества должника?
Можно ли считать их недобросовестными лишь потому, что другой суд иначе квалифицировал заключенные ими договоры?
Как должен применяться принцип защиты добросовестных третьих лиц?
Наконец, если коррупционное происхождение доказано в отношении определенной суммы, где заканчивается право государства взыскивать незаконный актив и начинаются имущественные права других лиц?
Пожалуй, именно этот вопрос выходит далеко за пределы одного краснодарского дела.
Антикоррупционное изъятие должно лишать коррупционера незаконно нажитого. Но если вместе с ним имущества лишаются лица, чья причастность к коррупции не установлена, суд обязан особенно убедительно объяснить почему.